Публикация этого архивного материала, впервые появившегося в печати более 90 лет назад, посвящается Дню государственности республики, который жители Кабардино-Балкарии отметили в начале сентября.
Архив
Москва, Газета «Правда», 19 марта 1933 года
Новый этикет
Пленум обкома стоит на базаре; он выровнялся вдоль длинных пустых торговых плетушек, которые служат барьером. Напротив такой же плетёный барьер, за ним стеной стоят люди в широких приплюснутых папахах, с белыми башлыками на плечах. В промежутке узкая полоса мокрой земли, на неё опущены тысячи пристальных, серьёзных, испытующих глаз со всех сторон.
Первым, открывая процессию, идёт по смотровой полосе исполкомовский «кадильяк» («кадиллак»). Его эмаль масляно блестит, протёртая мягкой замшей: колпаки на осях кружатся плавным серебром, хрусталь окон снисходительно играет с солнечным лучом. Дорогой и мощный зверь, кичась яркой никельной сбруей, неслышно катится вдоль публики. Его провожают с холодным одобрением и сейчас же забывают об элегантном чужаке.
Стан поджарых «фордов» с лёгким дребезгом спешит за рослым «кадильяком». Распорядитель придерживает быструю рысь, чтобы дать разглядеть ремонт. Тут нет новых машин, но каждая прибранным своим видом и скромно подмазанными ссадинами говорит: «Ещё побегаю». Радиаторные пробки трогательно выточены из старой латуни, заусеницы и заплаты на крыльях чистенько заделаны лаком.
После «фордов» идут автобусы. Самый важный из них – почтовый. На нём шикарная вывеска «Нальчик-Эльбрус». Туристские колымаги тоже внушают доверие. За ними плетутся несколько некогда родовитых, теперь совсем убогих и спустившихся машин. Жёстко громыхают молодые и уже обшарпанные трудовой жизнью амовские грузовики.
Шествие механического транспорта замыкает страшная развалина неизвестной марки. Отвратительные клубы фиолетового дыма прут из всех щелей её облупленного, заржавленного, морщинистого тела. Двери стучат, подвязанные, как отваливающаяся челюсть мертвеца. Колёса шатаются на осях и пишут по грязи пьяные восьмёрки. Чудовище проползло несколько шагов и застряло на виду у всех, под всеобщий хохот и свист. Человек за рулём тоже придурковато улыбается – это единственное, что ему остаётся. Избежать посмешища невозможно. Секретарь обкома приказал вывести на предвесенний смотр все виды транспорта, в каком бы состоянии они фактически ни находились. Что не может двигаться самоходом, то притащить на буксире или взвалить на телегу. Ничего не припрятать, ничего не утаить.
Автомашины сменяются машинами живыми. И тут Калмыков выходит из неподвижно-наблюдательного состояния. Он выходит за барьер. Пропускает мимо сытых жеребцов горсовета и бойкий шарабан милиции. Он терпеливо пережидает благоухание бочек исполкомовского «золотого обоза». Как только появляются телеги пригородных совхозов, он делает шаг вперёд. Берёт худую ребристую лошадь за повод, широко раздвигает ряды жёлтых зубов. Придерживая мокрые удила, смотрит нёбо. Вместо твёрдого ярко-алого слоя сверху, почти касаясь языка, свисает бледно-розовая пухлая подушка.
– Эй, дядя! Что это у коня твоего? – возчик молча теребит концы вожжей.
– Нет, ты скажи, не стесняйся. Или не знаешь?
– Чего ж не знать. Известно что, насос у её.
– Насос, правильно. А ты же чего смотришь?
– Мне смотреть не надо. Я не конюх. Я ездовой.
Ряды людей за плетёнками враждебно гудят. Возчик не слышит этого грозного шума, он ёжится под спокойным и бесконечно долгим взглядом секретаря.
– Ты откуда сам? Кто будешь?
– С Украины. Крестьянин.
– Зачем на Украине в колхоз не вошёл? Кулак? Удрал?
– Какой же я кулак…
– Раскулачили?
– Раскулачили, это безусловно. Только я и до того уехать собирался.
– Сюда изволил прибыть? К нашим лошадкам? Вредительством занимаешься? Ладно, проезжай.
Человек в военной форме позади Калмыкова кивнул и чиркнул в записной книжке.
Насосом называют здесь назойливую, мучительную болезнь, которую люди больше навязывают коням, чем выводят среди них. От плохого ухода, несвоевременного водопоя, сухой сечки, от большого количества грязной воды разбухают, воспаляются слизистые оболочки. Каждое прикосновение стебелька сена, даже движение собственного языка вызывает невыносимую боль. Отпугивает животное от пищи, изнуряет и губит его.
Маленький обоз областного здравотдела. Впереди в чистой таратайке двое пожилых мужчин с солидными докторскими бородами. Медные скобы на экипаже ярко начищены. Секретарь обкома смотрит на скобы, на седоков, потом на выступающие ребра худой лошади. Он раскрывает коню рот. Раскрывает и, придерживая руками, зовёт пассажиров:
– И не стыдно вам? А ещё врачи! Целый день на ней ездите, медициной занимаетесь, а лошадь не может языком шевельнуть. Неужели же вам в голову не пришло поинтересоваться, кто вас возит?!
Доктора потупились, им стыдно под ироническими взглядами большой толпы, от смущения они выползают из таратайки и остаются на площади, избегая смотреть на свой удаляющийся экипаж.
Опять идут телеги, брички, рабочие лошади, упряжные быки. Опять кони – гладкие, упитанные, и потощее, и совсем костлявые. Несколько хромых лошадей ковыляют на смотру, привязанные сзади к телегам. Утаить лошадь нельзя. Областной комитет партии проверяет тягло, качество ремней на сбруе, состав людей, которым доверен транспорт. Калмыков отвёртывает гайки, смотрит, как смазаны оси и втулки, одобрительно кивает хорошим конюхам и кучерам, краткими расспросами выуживает и тут же, на площади, перед всем честным народом вычищает, отстраняет чужаков, кулацких прихвостней.
Перед тысячной толпой говорит секретарь областного комитета о простых и совсем семейных вещах: о несмазанных колёсах ивановских колхозных телег, о кулаке-конюхе с городской мельницы, о сломанных рессорах облземотдельского «форда».
– Барахло! – кричит он со страстью. – Барахло, а не руководители! Стыд и позор! Ничего не стоит такое руководство.
Виновные стоят тут же, рядом. Они слегка бледны, горячая кавказская кровь отхлынула от лиц. Нелегко члену бюро областного комитета на базаре получать нагоняй за плохо подкованную лошадь. Нелегко, но приходится. В другом месте, в другом городе такой случай стал бы темой долгих и скандальных разговоров. Здесь же – кто и как посмеет обидеться?
Смотр на площади маленькой горной столицы – только отдельная деталь, одна единица из нескольких тысяч предварительных и повторных, текущих и окончательных смотров, какие производятся каждый день, с утра до ночи в заброшенных горных аулах, в сёлах и в колхозах, и на машинно-тракторных станциях, и в совхозах.
Весна встаёт над Кабардой, пока ещё не пышная и не благоухающая запахом горных трав и плодов – ранняя весна, тончайшее тёплое дыхание в тихой чистоте холодного хрустального воздуха. Ещё скованы голубые глетчеры на склонах высочайших горных хребтов, ещё колеблются стремительные реки – броситься ли, очертя голову, в безумие отвесных русел, грохоча камнями и водой? Но люди – люди давно уже на ногах. Они пристально готовят сложный ритуал урожая.
Мы едем широким штопором в горы. По горам и за каждым витком дороги открываются картины труда и жизни этой удивительной страны.
Кабардинские аулы, ровные, чистые, по нескольку улиц крупных домов с аккуратными усадьбами. На каждом дворе круглая сахарно-белая башенка, приятная для глаз. Это не молельня, не астрономический пункт, не колодезный навес. Это только уборная: в ней чистоплотный кабардинец делает то, что его друзья, крестьяне других братских народностей, беззаботно выполняют у плетня.
Нескончаемые прямолинейные, по четверти километра длиной, узкие постройки тянутся но сторонам. Они повёрнуты спиной к дороге, вызывают любопытство, интерес. От каких помещичьих, княжеских экономий сохранились такие внушительные сооружения? Ведь их три года на коне скачи – не обскачешь! Или это стройки позднейших времен, машинно-тракторных станций, крупных совхозов, больших государственных предприятий?
Посмотрели ближе – нет, это колхозные конные дворы. Первое накопление коллективного хозяйства.
Громадный четырёхугольник, этот тип специально вырабатывался в Нальчике и был рекомендован всем колхозам. Четырёхугольник замкнут со всех сторон, организованно заселён, живёт своим размеренным порядком.
Вблизи видно, что постройка выполнена вовсе уж не так могуче и фундаментально. Довольно простые, почти примитивные глинобитные коридоры-конюшни. Но они просторны, хорошо освещены и вентилируются, а главное – содержатся в полной чистоте. Каждому коню ежедневно аккуратно накладывается чистая и мягкая подстилка – впору человеку на ней спать. Когда кони выходят на поле, подстилку вынимают, перечищают, заменяют…
Сейчас они в стойлах, крепкие, невысокие кабардинские кони. Вокруг них спокойная, деловитая возня: им подносят воду, размешивают и ворошат корма. Ровный гул, как от большого электромотора, идёт по длинным коридорам. Сотни лошадиных ртов равномерно рушат кукурузные кочаны, начисто выщёлкивают твёрдые, цвета слоновой кости, крупные зёрна, начисто перемалывают их. Кабардинские колхозники вовремя и полностью выполнили хлебные и фуражные заготовки, вовремя и полностью собрали семена. Они распределили и получили каждый свои доходы деньгами и натурой. Отчего после этого не покормить всласть лошадей перед новыми трудами!
В колхозе «Кызбурун 2» кончается смотр подготовки к весеннему севу. Премируют лучшего конюха; он сидит на коне, придерживает за повод своего второго питомца, – молодой, радостный всадник, смущённый и гордый. И его соперники завистливо ворчат:
– Конечно, Айюбов вылез на первое место. Ведь он дома из своего амбара прикармливал колхозную лошадь.
Колхоз вышел на смотр со всем своим тяглом, со всей, до последнего ремешка, отремонтированной сбруей, со всеми орудиями сева; и с агитповозкой, с котлами для еды, с бочкой питьевой воды. Всё проверили, всё раскритиковали до последней бечёвки. Вручили лучшей бригаде красное и худшей бригаде – рогожное знамя. Всё готово для похода. Это будет в самом деле поход. В глубине полей, далеко от селений, стоят особняком лёгкие глиняные балаганы. Сюда, в полевые штабы, ранней весной переезжает колхозное руководство, сюда перебираются на жительство все сельские власти и сидят здесь до поздней осени. Если в село приезжает уполномоченный из района с портфелем и анкетами и ищет председателя совета, секретаря ячейки, ему молча указывают рукой в поле. Там, в полевом штабе, в буквальном смысле слова полевом, он может найти кого ему надо. Там может оставаться, ночуя у костра, столуясь при колхозном котле.
Когда осенью вышла заминка с уборкой кукурузы, секретарь обкома Бетал Калмыков сам выехал в глиняный штаб на поля, выехал не для того, чтобы инспектировать и наставлять. Выехал – и остался на несколько недель в поле, каждый день сам ломал кукурузу, вырабатывал больше нормы, подтверждая её выполнимость. Здесь же на поле принимал доклады о ходе уборочной кампании со всей области, отдавал директивы, утверждал назначения и перемещения ответственных работников. В других колхозах на таких же рядовых началах работали жена Калмыкова, жёны членов бюро обкома. Это подействовало на колхозную массу лучше всяких лозунгов и речей. Волна подъёма прошла по Кабарде. В поле повалили все, кто только держался на ногах, вплоть до дряхлых стариков и старух. Пришлось лишних людей насильно отправлять домой. Кукурузу убрали до срока и полностью.
Ещё несколько витков по дороге вверх. Неправдоподобная красота балкарских ущелий идёт на смену долинам Кабарды.
Здесь, на скалистых уступах, лепятся средневековые сакли балкарцев. Природа дразнит человека вызывающим противоречием. Средняя плотность населения в Балкарии – только семь человек на квадратный километр. Но стоит ли называть квадратным балкарский километр? Это фантастическое нагромождение горных вертикалей и бездонных пропастей! Люди жмутся один возле другого, посёлок с трудом пристраивается на маленькой ступеньке скалы, дома прилеплены друг к другу, надеты один на другой, как соты. Крыша одного дома служит двориком для другого. Идя в темноте по микроскопической улочке горного аула, можно легко провалиться в просторную дымовую трубу, попасть на уголья домашнего очага.
Маленькие сакли были тысячу лет темны, без всяких отверстий для света. В темноте рождались, жили, умирали. Это было естественно и неизменно, это считалось законом жизни. Пришла революция в ту страну, которая безжалостно эксплуатировала Кабарду и Балкарию, как свою колонию. Пришла революция, и тогда шутя стало меняться то, что казалось незыблемым устоем бытия. Самый обыкновенный культпросвет, обыкновенный рабочий-металлист, маленький ростом, но с большой амбицией в работе, Миша Звонков втолковал настойчиво балкарцам, что сакля может иметь окна, что в сакле можно жить и не в кромешной тьме.
На старых, заскорузлых глиномазанных стенах появились свежие стеклянные нашлёпки. Окно как фактор культуры и поднятия бытового уровня – вот с чего пришлось начинать большевикам свою работу в бывших царских колониях! На базаре в Нальчике рядом с деревянными ложками, чуреками и портретами вождей продают готовые окна – рамы со вставленными стёклами, разных размеров, фасонов, цветов. Покупатель из далёких ущелий долго приценивается, меряет высоту окна крепкой смуглой дланью, торгуется до судорог, подымает окно к себе в седло, опирается о него жёсткой буркой и скачет трое суток к себе по головокружительным тропам, в свой аул на двух тысячах метров выше уровня моря.
Эта чёртова теснота в безлюдной пустыне гор была совсем невыносима раньше. До революции семнадцатого года много балкарских хозяйств были вообще без земли. Без усадебной, без пастбищной, без покосной, без никакой. Двор балкарца весь помещался на крыше его нижнего соседа. Вся годная для обработки и скотоводства земля была в руках у нескольких помещиков-князей.
Теперь земля и её дары целиком во власти карахалка. Но этого мало. Вон там, на маленькой скошенной грани скалы, усердно копошится толпа людей. Целое селение, колхозный актив, раздвигает и убирает большие и малые камни, сдирает верхний бесплодный, враждебный, колючий слой земли, распахивает его и впервые засевает зерном, отвоевав новый клочок посевной площади. Таких клочков становится всё больше. Партия ведёт балкарского колхозника на освоение новых тысяч гектаров земли, ранее недоступной, считавшейся проклятой богом.
Когда обком решил строить большую мельницу с элеватором, над ним смеялись и в самой Кабарде, и в Ростове, и кое-где в Москве. Кабардинские руководители были однако серьёзны – они приготовились смеяться последними. Когда мельничный комбинат начинал строиться, неясно было, что он будет перемалывать. Ко дню его пуска заготовляющие организации, забыв свои вчерашние слова, ворчали о том, что элеватор слишком мал. В эту зиму кабардинские «коневоды» ссыпали для страны семьдесят шесть тысяч тонн хлеба! И готовятся дать ещё больше.
Это далось нелегко, это не само приплыло в руки. Большевистская колхозная Кабарда выплавилась в самых жестоких, до последнего дня не утихающих классовых боях. Прежде чем секретарствовать в обкоме Кабарды, Калмыкову надо было вместе с товарищами отбивать её штыками у белогвардейцев, у князя, у кулака. Почти каждая семья оплатила кровью право строить жизнь по-новому: у Калмыкова расстреляны белыми отец и брат. Каждое село на плоскости и каждое горное ущелье среди снеговых вершин надо было годами завоёвывать для социализма, отбивать у кулака, отбивать и винтовкой, и мешком высокосортных семян, и силосной башней, и большевистской книжкой.
До революции число грамотных в Кабарде измерялось круглой цифрой – один процент. Этим грамотным процентом были мусульманские муллы. Сейчас Кабарда область сплошной, стопроцентной грамотности: она имеет новую письменность, латинизированный алфавит отдельно для балкарцев, отдельно для кабардинцев. В стране работают кабардинцы-инженеры, врачи, педагоги. Вместо тринадцати школ работают двести пятьдесят. Целый квартал в Нальчике занимает Ленинский партийно-учебный городок – громадный питомник для тысяч новых марксистов-ленинцев, колхозных агрономов, учителей, пропагандистов. Целый поток заново обученных и перевоспитанных людей устремился в горные захолустья, на перестройку жизни, на непрерывную повседневную борьбу со старым, с чужим, с непримиримо-враждебным.
Ведь и сегодня враг не уступил своих позиций, не сдался окончательно, но прекратил войны. Уцелевший особенно в линейных казачьих станицах, укрывшийся в колхозах кулак ворует и прячет семена, вредительствует на конюшне, срывает расширение посевных площадей, прогрызает себе пути в советский и партийный аппарат. Контрреволюционные группировки Гемуева и Абазова, раскрытые, выброшенные из партии и ликвидированные в основном, ещё не обезврежены до конца – с их последышами придётся повоевать ещё немало.
Старая власть понимала Кабарду по-своему и по-своему же заботилась о ней.
Человек с благозвучной фамилией Дель-Поццо, царский генерал-майор, главный пристав по управлению кабардинцами, писал императору о коварстве вверенной ему народности, о «наглых и вероломных против верноподданнической обязанности и повиновения российскому правительству поступках действующих разбойническою и неприятельскою рукою, а равно приверженности то к турецкому, то к персидскому двору».
Покоритель Кавказа генерал Ермолов, усмиряя Кабарду, правильно избрал своей опорой местных феодалов, «главнейших эффендиев и владельцев кабардинских». Он на них возложил ответственность за безропотное поведение, «чёрного народа», пригрозив, что в случае чего эффендии и владельцы «будут изгнаны из Кабарды и лишены права владеть подвластными им людьми; подвластные получат таким образом свободу».
Угроза предоставить свободу рабам подействовала на князей как нельзя лучше. Помещики залили кровью свою страну, приведя её в повиновение царскому правительству. В награду за усмирение кабардинские дворяне удостоились высшей чести отдавать своих детей в военные училища и кадетские корпуса. По высочайшему повелению из кабардинской аристократии был сформирован «лейб-гвардии кавказско-горский эскадрон конвоя его величества». В заключение верноподданным кабардинским жителям Николай I пожаловал знамя и почётную грамоту.
При пожаловании знамени не была учреждена должность штатного знаменщика. Об учреждении её ходатайствовал начальник Терской области генерал-адъютант Лорис-Меликов. После большой переписки было признано возможным возложить обязанности знаменщика Кабардинского округа на одного из неслужащих урядников терской постоянной милиции, «по усмотрению начальника Терской области».
У союзного советского правительства заботы о Кабарде несколько иного характера. О штатной должности знаменщика никто и не потрудился подумать. Правда, в области вполне достаточно знаменщиков и нештатных Их не трудно заметить, особенно в дни первого мая, седьмого ноября, в годовщину советской автономии Кабарды. Советское правительство в течение только первой пятилетки вложило в народное хозяйство Кабардино-Балкарской области восемьдесят пять миллионов рублей, из них в промышленность – тридцать два, в народное образование – семнадцать миллионов. Кабарда получила десять машинно-тракторных станций, литейный завод, мощную систему оросительных сооружений, целую промышленность но переработке сельскохозяйственных продуктов, племенной скот, автотранспорт, дорожную сеть. Получает большие гидроэлектростанции, фундаментальное оборудование для разработки драгоценных минеральных и металлических месторождений.
Можно сказать прямо и без риска: кабардинские большевики не разбазаривают то, что им даёт государство. Они пользуются полученным добром смело и уверенно, наращивают на нём своё, местное. Они поставили себе твёрдой целью перерабатывать у себя всё, до последнего центнера, сельскохозяйственное сырьё и вывозить только готовый фабрикат. Они добьются этого.
Они строят буквально всё в области целиком из местных строительных материалов. Красивые светло-серые стены зданий – из чего они? Объясняют:
– Из пепло-пемзы. Вулканическая масса. Разрабатываем сами; вон там на горе рудник.
И, прищурив глаз, добавляют:
– Из пепло-пемзы и варенья.
– Какого варенья?
– Ну какого – разного. Абрикосового, грушевого, кизилового…
– Как же так? При чём тут варенье?
Варенье, оказывается, весьма даже «при чём». В кабардинских лесах несметное обилие диких плодов. Это славное богатство, созревая, падало, чтобы сгнить на земле. Никому не было под силу съесть его. Партийная организация взялась за использование дички. Начали с субботников, кончили большим вареньеварочным заводом. Нет, ещё не кончили. Завод развёртывается в целый комбинат – пастила, повидло, сиропы, целый сладостный ассортимент. Доходы от переработки дички стекаются в большие суммы и идут специально на культурное, жилищное и коммунальное строительство.
В Кабарде ещё целая куча работы. Это должны помнить в Нальчике, должны не забывать в Ростове и в Москве. Надо быстрее двинуть горнопромышленные предприятия. Довольно топтаться на месте. Мы уже не говорим о свинце и медной руде и золоте, о нефтеносных районах Малой Кабарды и Урванского округа, о базальте, об асбесте, о флоридиновой глине. Но надо быстрее, сейчас же двинуть разработку никелево-железных руд на реке Малке. Имея тут же под рукой коксующиеся угли, можно немедля создать металлургический завод хромо-никелевой стали. Этого завода давно уже ждут Кабарда и Северный Кавказ, и вся металлическая промышленность Союза!
А курорты, а туризм, а золотоносные маршруты вверх в сердцевину центрального Кавказа? Дорога из Нальчика: Баксанское ущелье, сложная путаница снеговых вершин, в самой подошве Эльбруса разве не соперничает она с заезженной Военно-грузинской магистралью? Здесь мощнее и величественнее виды, смелее и драматичнее природа, ярче и впечатлительнее взбудораженный большевизмом первобытный уклад жизни. Туда, на тысячи метров выше уровня моря, к фантастической воронке Адыл-су, где небо разверзается хаотическим треугольником ничуть не хуже самых залихватских оперных декораций – там, где в новеньком доме заседает Эльбрусский сельсовет. Эльбрусский! Сельсовет!! И в эльбрусской новой школе чернявые ребятишки играют в манёвры Красной Армии, и над обобществлёнными конюшнями – эльбрусскими конюшнями – вьётся на жерди красный флаг, а председатель выписывает московские журналы.
БаксанГЭС – мощная электростанция на бурной, низвергающейся с ледников реке, должна вот уже совсем скоро толкнуть, завертеть, пустить в ход новый, реконструированный хозяйственно-культурный механизм Кабарды, впрячь десятки тысяч лошадиных сил в горные разработки, в металлургическое производство, дать электротягу минераловодскому железнодорожному узлу и новой ветке Пятигорск – Нальчик, замыкающей сплошное кольцо драгоценнейших для всего Советского Союза курортов, городов и культурных поселений. С Баксаном были до сих пор большие натяжки, строительство велось бестолково. Сейчас пришёл человек, инженер с орденом Ленина, большевик с опытом Днепростроя, новый начальник строительства Рубин; при нём сонное дело оживилось, начались субботники, площадку привели в порядок, на скалистых кручах сильнее закипела работа. И теперь уже скоро по ущельям побежит ток высокого напряжения, в саклях появится выключатель…
Милый Нальчик – неожиданная встреча, приятный сюрприз в скучном однообразии запылённых терских станиц. Это не пыльный провинциальный Георгиевск и не кустарный лжестоличный Кисловодск. Маленький Нальчик не пыжится, как большая деревня, до смерти захотевшая стать городом. У Нальчика стиль и достоинство пусть крошечной, но столицы. Его центральная Кабардинская улица, залитая асфальтом, освещённая фонарями и витринами, по-московски деловита, оживлена без местечковой базарности.
…Адыге хабзе – так назывался старинный кабардинский этикет. Он был образцом для всех феодальных народов и племён Кавказа. Осетины, чеченцы посылали своих детей на воспитание в дома кабардинских дворян-уорков, чтобы специально изучать и перенимать знаменитый этикет.
Благородные уорки подразделялись на сословия: пши, тлекотлешь, дыженуге, беслен-уерк и торк-шаотлехусо.
Звание пши-князя считалось священным. За него кабардинец должен был жертвовать имуществом и жизнью. Младшие уорки, составляя свиту князя, седлали ему коня, готовили обед, дежурили с оружием около того места, где он оправлялся.
Карахалк, то есть чёрный, простой народ, участвовал в этикете, только поворачивая свою арбу за княжеской кавалькадой, только жертвуя имуществом и жизнью за фирму своего пши.
Сейчас этикет в Кабарде несколько иной. Кукурузная шелуха ценится выше, чем вместе собранная честь всех пши и уорков. Ею, шелухой, можно хоть свинью подкормить.
В советской в колхозной Кабарде введён новый этикет, довольно жёсткий, но очень полюбившийся. На собраниях артелей, в райкомах, в обкоме люди говорят о недостатках работы – своей и чужой, говорят подробно и придирчиво, со страстью и настойчивостью.
Самокритика – конкретная и живая, невзирая на лица, очень во многом помогла внедрить и закрепить навсегда новые порядки в Кабарде на костях уорков и прочих пшей. Надо, чтобы этот большевистский этикет сохранился во всём объёме именно сейчас, когда успехи Кабардино-Балкарской области стали громкими и показательными на весь Союз. Надо, чтобы у боевого партийного актива не вскружились от похвал головы; чтобы вот так и дальше кропотливо, придирчиво к самой себе строилась, крепла, вооружалась культурой Кабарда – красивая и скромная, мирная в своих целях, боевая в их достижении.
Подготовила Таира Мамедова