Феридэ Енамукова – художник-кукольник. Человек неудобный. Там, где система диктует «так и только так», она собирает вещи и уходит. Пожалуй, это и позволяет ей двигаться вперёд и оказываться в самых разных местах: например, в Бетховенском зале Большого театра. Именно там в 2024 году её объявили победителем национального открытого чемпионата ArtMasters в компетенции «Художник театра кукол». Триумф этот предваряла двухнедельная работа в Театре кукол им. С.В. Образцова.
– Феридэ, у вас звучное имя и внешность ожившей куклы: выразительное лицо, худоба, длинные рыжие волосы, часто заплетённые в косы… Вы заметны в толпе. Так было всегда?
– Не могу сказать, заметна ли я в толпе. Саму себя оценивать сложно, к тому же я самокритична. Для меня важно, чтобы всё, что делаю, нравилось мне самой. Но так как я очень эмоциональный человек, этого бывает сложно достичь. Именно поэтому часто практикую внешний минимализм. Меня больше захватывают внутренние, духовные процессы, а не внешние, физические.
– Ваш образ часто дополняет ваша собака. Как в вашей жизни появилась Джия?
– Спонтанно. До неё у меня в основном были кошки. Мы нашли её зимней ночью в картонной коробке – кто-то выкинул. Забрали покормить и оставили себе. Джия – очень эмоциональная собака. Первое время она устроила нам такую взбучку, что пришлось полностью перестроиться. Я иногда смотрю на неё и как будто вижу себя в определённых ситуациях. Она, можно сказать, помогает мне разобраться в себе, как бы это странно ни звучало. С ней я стала просто ходячим дзеном: могу стойко и безэмоционально перенести любую нестандартную ситуацию. Она меня многому научила и вообще открыла сложный собачий мир, который существует рядом с нами, – мир абсолютно зависимых от нас существ. Я стала замечать уникальность каждой собаки. У каждой свой характер, они личности.
Тут и пришло осознание несправедливости. У нас часто поднимается тема уличных собак. Я считаю, что люди создали эту проблему безответственным разведением, равнодушием, жестокостью. А теперь, сталкиваясь с её последствиями – стаями, щенками, испуганными животными, мы выбираем самый простой и жестокий путь: убрать, отравить, застрелить, вместо того чтобы решать проблему в корне. В одной местной группе прочитала комментарий пожилой женщины. Она написала, что надо всех потравить. Зашла на её страницу, а там такая милая нана с внуками… Циничный замкнутый круг, который говорит не столько о проблеме с собаками, сколько о глубокой проблеме в нас самих. Как заметил кто-то из мыслителей, общество, которое не умеет сострадать животным, – больное общество. Поэтому я не могу молчать. Моя совесть не позволяет мне закрывать глаза.
Я не требую от всех срочно брать домой животных. Но я верю в силу информирования и в силу малых дел. Вместо того чтобы гнать и пинать, соберитесь всем двором и стерилизуйте одну собаку – это уже победа. Помочь волонтёру, не пройти мимо щенка у магазина, просто быть добрее – это уже сдвиг, а в наше время даже подвиг!
Даже если эта тема задевает, вызывает дискомфорт, возможно, именно в этом дискомфорте и рождается то самое важное зерно осознания.
Я почему-то сейчас вспомнила слова Юрия Норштейна из интервью. На вопрос: «Когда человек способен понять, чем Ёж отличается от Ёжика?» – он ответил: «Когда человек различает в мире подробности. Любое живое существо, на которое обращено твоё внимание, становится родным. Часть души переходит в него. Когда зимой появляется муха, её воспринимаешь как весеннее цветение. На таких мелких деталях можно понять что-то очень важное. И стать абсолютной частью целого».
– Цитата того же Норштейна: «Природно в ребёнке заложено внимание к деталям. Детство – это подробности мира. Если эти чувства живого не глушить, то ребёнок вырастает личностью». Чем было заполнено ваше детство?
– Детство, можно сказать, было больше радостным, чем печальным. Оно прошло в окружении моих сестёр и братьев. Летом мы всей толпой из восьми детей собирались у бабушки с дедушкой. У них было большое поле с кукурузой – в нём мы провели всё детство. Делали кукол с красивыми цветными волосами из кукурузного шёлка (смеётся). Это длинные, шелковистые, такие блестящие нити, которые растут из верхней части кукурузы. Там было столько вариантов цветов: жёлтые, белые, розовые, пурпурные, красные – мечта! Мы наматывали их на ветку, собирали разные причёски, а из листьев делали одежду.
Всей толпой девчонок у бабушки в комнате мы смотрели мультики, а потом зарисовывали все эти серии в тетради. У каждой из нас была огромная тетрадь, которая состояла из склеенных тонких школьных тетрадок в клетку. У меня до сих пор сохранилась такая. Там целая хроника – от моих каляк до красивых рисунков. Я даже горжусь ею.
У дедушки был мотоцикл с коляской. Он нас сажал туда и катал по селу, постоянно шутил, мы смеялись… Это очень тёплые воспоминания.
Вечером дома нас всегда ждала очередная серия сказки «Шоня и Куля». Мама шила небольших кукол и показывала нам маленькие серии перед сном. Мы всегда ждали новую серию. Так что можно сказать, театр кукол был со мной с самого детства. Вообще семья наша очень творческая. Помню, папа делал всякие интересные штуки из дерева – какие-то причудливые лица и предметы для интерьера. В такой атмосфере я росла.
Вместе с обычной школой я пошла в музыкальную. Поэтому музыка занимает не последнее место в моей жизни. Школа мне нравилась до пятого класса, а потом моя подруга уехала в Питер, и школа стала для меня серым пятном. У нас был огромный класс – из двадцати восьми человек, по-моему. Мне нравилась литература, потому что учительница по литературе – единственный человек в школе, кто произносил моё имя правильно. И, конечно же, рисование и музыка.
Вид за школой был очень красивый: на горизонте во всей красе виднелись далёкие горы. И мы с подругой по дороге на уроки всегда мечтали телепортироваться туда вместо школы. Один раз мы вошли в литературный раж и написали маленькие стишки-шаржи про одноклассников. У нас их выкрали и зачитали на весь класс – это было очень смешно. Нас, конечно, вызвали к классной руководительнице и отчитали, а стишки выбросили в мусор. Это, наверное, самое яркое школьное воспоминание.
– Когда ощутили, что детство кончилось?
– Недавно, после смерти моей бабушки Зои. Когда она была жива, я ходила к ней по той же дороге, что и в детстве. У неё дома время как будто остановилось: я прихожу туда, а там как в детстве. Я держалась за эту тонкую ниточку, но теперь она навсегда оборвалась. Теперь у меня остался только их с дедушкой альбом. Дедушка в молодости увлекался фотографией и часто снимал бабушку, я очень люблю эти фото.
– Какой сюжет жизни вы бы хотели для себя?
– Я бы хотела превратиться в Сейлор Мун и быть борцом за добро и справедливость (смеётся). Параллельно вести насыщенную культурную жизнь, обязательно путешествовать. В общем, жить так, чтобы всегда было что рассказать закату.
– Легко ли быть театральным художником в Нальчике?
– Быть театральным художником, особенно художником театра кукол, непросто. У нас в республике, по сути, один региональный государственный кукольный театр, и я проработала в нём одиннадцать лет. Это большой опыт. Иногда приходится сталкиваться с очень субъективным вкусом или жёсткими рамками.
Представление о театре кукол у нас в городе достаточно узкое, и репертуар часто ориентирован в первую очередь на коммерческий успех, а не на художественный эксперимент или повышение уровня постановок. Поэтому молодым специалистам, которые хотят делать качественное, живое и нестандартное искусство, в такой атмосфере работать сложновато. Это не вина кого-то конкретного: скорее, особенность системы.
Я создала творческую лабораторию, ушла из театра и от нарочито поучительных спектаклей. От пластмассовой тирады «что можно, а что нельзя», «это хорошо, а то плохо». В спектакле, созданном в такой парадигме, нет воздуха, нет доверия к зрителю, нет объёмного взгляда на мир.
Детям не нужны плоские истины, разжёванные и поданные под соусом морали. Им нужна сложность, недосказанность, пространство для собственного вывода. Им нужен спектакль, где они сами почувствуют, удивятся, споткнутся, задумаются, а не получат готовую инструкцию. Поэтому театру кукол остро нужен создатель новой неравномерности! Тот, кто нарушит эту пеструю, предсказуемую, дидактичную гладь. Кто внесёт в кукольное пространство шероховатость, неожиданность, живую боль и живую радость. Потому что настоящий театр начинается там, где нет единственно верного ответа, но есть вопрос, который хочется обсуждать после спектакля.
– Какое место работы вы посчитали бы идеальным?
– Моё идеальное место работы – Цирк дю Солей (смеётся). А если серьёзно, то работа по контракту с разными коллективами и проектами. Идеально было бы продолжить здесь работу в своей творческой лаборатории «Розовые очки», которую я создала в 2022 году. Там у нас были кукольно-теневые спектакли и мастер-классы. На базе лаборатории можно было бы устраивать фестивали кукол и так далее.
– 1 июня Республиканскому театру кукол исполнилось 40 лет. Что для вас значит эта дата?
– Для меня эта дата в первую очередь связана с мамой. Она проработала в этом театре 35 лет – почти с самого его основания. 40 лет – важный рубеж, но для меня это скорее повод для маминой ностальгии, повод вспомнить лучшие времена, молодость, атмосферу, с которой всё начиналось.
Мама была одним из первых актёров-кукловодов в труппе Республиканского театра кукол. Она сыграла более чем в 30 спектаклях, причём в 28 из них – главные роли. Театр стал огромной частью её жизни, её самоотдачи, её любви к куклам и сцене.
Я надеюсь, что эта юбилейная дата обернётся для неё не просто тёплыми воспоминаниями, но ещё и заслуженным признанием. Хочется, чтобы она наконец получила звание заслуженной артистки. Для меня лично 40 лет театра – это прежде всего её 35 лет преданности и таланта.
Беседовала Марьяна Кочесокова
Фото 2: «Мама была одним из первых актёров-кукловодов в труппе Республиканского театра кукол».
Фото 3: «Бабушка Зоя. Дедушка в молодости увлекался фотографией и часто снимал бабушку, я очень люблю эти фото».