Алла Шортанова – заслуженная артистка РСФСР, народная артистка КБР, одна из самых ярких солисток в истории Государственного академического ансамбля танца «Кабардинка», балетмейстер образцового детского коллектива «Зори Кавказа». Дочь писателя и драматурга Аскерби Тахировича Шортанова (1916–1985) и артистки Данитки Хазешевны Шортановой (1923–2006). В год 110-летия отца Алла Аскербиевна делится воспоминаниями, которые выходят за рамки семейных историй и становятся свидетельством эпохи.
– Алла Аскербиевна, как прошло детство в доме, где искусство было профессией?
– Детство прошло интересно. В квартире, где мама – актриса, папа – писатель, не могло быть иначе. У нас всегда было людно: у отца собирались Кайсын Кулиев, Адам Шогенцуков, Амирхан Шомахов, Хачим Теунов, несколько раз приезжал Расул Гамзатов. Но творческая атмосфера царила и без гостей. Мама постоянно учила роли дома, а папа был её первым режиссёром и зрителем – он критиковал, указывал на ошибки в тексте и эмоциях. Папа, всегда либо в работе, либо с друзьями, казался мне недосягаемым. Не помню, чтобы он спал больше четырёх-пяти часов в сутки. Рано утром его уже не было дома: любил ходить на речку. Брал с собой бумаги, свой большой портфель и сидел там на камне, писал, общался с людьми. При этом я чувствовала его внимание.
Особенно ярко ощущение папиной заботы сохранилось у меня в одном воспоминании. Мне было три с лишним года, мы шли из театра. Была зима, очень холодно, шёл снег. На папе – пальто и фетровая шляпа. Видимо, идти я уже не могла, и он взял меня на руки. Он несёт меня, я уткнулась ему в шею, шарф у него был, и от него исходил запах знаменитого одеколона «Шипр» советского производства. Едкий, резкий аромат. Но тогда это был шик, блеск, красота – все мужчины пользовались этим одеколоном. Вот это воспоминание, как папа несёт меня на руках в холодный зимний день, осталось со мной навсегда.
Я была больше привязана к отцу, чем к матери. Всё раннее детство спала с ним в одной кровати, пока наша домработница баба Гаша не заявила, что я уже слишком взрослая, и не выселила меня из папиной комнаты. Она работала у нас двадцать шесть лет и стала фактически членом семьи. Гашу я, конечно, слушалась, считала родной бабушкой, поскольку настоящих не знала: папина мама умерла, когда мне было три года, а бабушка по матери жила с моей тётей Бализой, и мы почти не виделись.
Впрочем, собственное пространство у меня так и не появилось. У меня не было своей кровати. Вернее, она существовала, но вечно была занята другими людьми – кто-то всегда квартировал у нас: то родственники, то артисты без жилья. И долгое время я спала под папиным письменным столом на старом синем надувном матрасе, которым мы пользовались летом на море. Так продолжалось до подросткового возраста.
– Многие вспоминают Аскерби Тахировича как человека редкой щедрости. Рассказывают, что он мог накормить студентов – те уже знали о его привычке и поджидали его у памятника Калмыкову.
– Сегодня отца назвали бы благотворителем. В тяжёлые послевоенные годы он ни разу не принёс заработанное домой. Получит гонорар за пьесу или статью – и прямиком в театр. Раздаёт деньги актёрам, покупает кому туфли, кому платье.
Соседка вспоминала, как во времена её учёбы в Москве папа часто приезжал к студентам, водил их в рестораны. В его записной книжке можно было найти, кому что надо купить: какие продукты, какого размера обувь, какого размера пальто. Был случай, когда отец привёл домой совершенно незнакомого человека прямо с улицы, надел на него свой габардиновый плащ, шляпу, обувь и отправил домой. Мама, естественно, возмущалась, но его это не останавливало. Такой был характер.
Помогал он не только в мелочах. Авторитет у отца был огромный: устраивал людей в училища, оплачивал обучение, разрешал сложные жизненные ситуации. И при всём этом он ни разу не воспользовался своим влиянием ради собственных детей, говорил: «Вам фамилия поможет!».
– И помогала?
– Фамилия помогала держать спину ровно, поскольку в эту спину всё время говорили: «Смотри, это дочка Шортанова идёт». Многие считают, что иметь известных родителей – это привилегия. А на самом деле это большая ответственность. Когда все вокруг знают, чья ты дочь, приходится всё время отстаивать своё право быть здесь. Доказывать, что ты достойна, что ты не хуже других, что всё не потому, что твой отец стоит за спиной и двигает тебя. Такое постоянное давление воспитывает скромность и чувство долга. Отец даже не знал, какие у меня успехи в учёбе. Как-то один мой преподаватель сказал папе: «Ваша дочка так хорошо учится! Но ей надо было идти не на наше английское отделение, а в Литинститут – она прекрасно пишет!». Отец лишь пожал плечами: «Алла, что ли?». Он был далёк от моих академических забот.
– Что бы вы назвали главным уроком отца?
– Отец дал мне многое, но главное – он привил любовь к чтению. Я начала читать очень рано и не расстаюсь с книгами до сих пор. Именно с бумажными – электронные я так и не полюбила. Мне нужно взять книгу в руки, почувствовать её вес. Отец часто повторял: «Ты можешь учиться на «отлично» или «хорошо», знать что-то назубок, а чего-то не знать вовсе, но ты всегда должна читать классику». И я перечитала всю русскую и зарубежную классику. Папа выписал все книги серии «Библиотека всемирной литературы». На первом томе его рукой написано: «Моей самой читающей дочери Аллочке. Люблю». Вся отцовская библиотека сохранилась у нас на Ленина, 25, в старом доме партактива, где мы и жили. Эту квартиру я оставила за собой. Все уговаривают: «Да продай ты её!». А я решила её сохранить хотя бы ради папиного кабинета. Он остался нетронутым, таким же, как при его жизни. Даже печатная машинка стоит на прежнем месте, только крышкой прикрыта. Старая советская мебель и около семи тысяч книг… Мой отец был настоящим читателем. Книги стояли плотными рядами даже вокруг его кровати.
– Это, получается, квартира-музей. Не было идеи сделать её общедоступной?
– Когда республику возглавлял Валерий Мухамедович Коков, он вызвал меня и предложил организовать музей. Я согласилась, с удовольствием была бы хранителем такого музея. Но тогда был жив мой брат, и он жил в квартире отца. Вопрос повис в воздухе, он так и не разрешён до сих пор. Квартира находится на третьем этаже, и из этого делают загвоздку: «Кто будет подниматься на третий этаж?». В общем, если руководство не заинтересовано, ничего не получится. А в этой квартире действительно интересные вещи. Взять хотя бы отцовский каталог – деревянный ящичек красного дерева, где лежали формуляры: Николай II, Александр I, Ермолов… О каждом – своим мелким убористым почерком. Там фиксировались годы, наличие войск, места наступления, сражения Шамиля. До сих пор над папиной кроватью висит большой портрет Шамиля. В те времена о таком нельзя было говорить вслух, но он нашёл портрет, увеличил его, и он до сих пор там.
Эта квартира хранит историю создания тетралогии, первого романа-эпопеи в истории кабардинской литературы «Горцы». Первую книгу опубликовали в 1954 году. Тогда Кавказская война (было время, когда писали Русско-Кавказская) вообще замалчивалась, но папе удалось собрать огромное количество архивных документов: он ездил в Москву, в архив Министерства обороны. Всё описанное им достоверно. Это не просто художественный вымысел – всё происходило на самом деле. После выхода первой книги отца начали вызывать в КГБ. Я тогда была ребёнком и ничего не понимала, а когда подросла, мама рассказывала об этом со слезами. Ему запрещали писать вторую, третью и четвёртую книги. Все они изданы с большими временными интервалами. Отцу уже не давали возможности ездить в архивы и работать с документами. Перед болезнью, уже в 80-м году, он сказал: «Я не должен умереть, пока не напишу финальную книгу. Адыги должны знать, через что они прошли».
Сегодня, когда перебирала фотографии отца, нашла вложенное в альбом письмо, подписанное представителями культурного сообщества. Они обращались в правительство к восьмидесятилетию Аскерби Шортанова с просьбой установить памятник напротив нашего дома. Предполагалось сделать это ещё при Евгении Елисееве, который и был председателем комиссии по организации похорон моего отца. Он ратовал за установку памятника или бюста именно напротив этого дома. Где именно поставить памятник – мне без разницы, но он должен стоять в этом городе. Не потому что Аскерби Шортанов – мой отец, а потому что он человек достойный. Аскерби Шортанов был первым кандидатом искусствоведения в нашей республике, звание заслуженного деятеля КБАССР он получил вместе с Али Шогенцуковым, одним указом. А в 1971 году ему присвоено почётное звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР». Отец был первым режиссёром-постановщиком Кабардинского театра. В 1937 году моя мама уже выступала в его пьесе.
– И этот театр стал вторым домом для вас.
– Я выросла за его кулисами, знала всех актёров. Во время спектаклей сидела где-нибудь за сценой на бурке, иногда меня сажали в боковую ложу, и там я, бывало, засыпала – совсем маленькой была. Театр стал вторым домом, а труппа – моей второй семьёй.
Несколько лет назад меня пригласили на телевидение для съёмок передачи об этом театре. Я делилась воспоминаниями, и редактор удивлялась: «Как она всё это помнит? Столько интересного рассказала!». Просто для меня всё это – не вычитанная из книг история, а немалая часть жизни. И мне порой становится грустно оттого, что о тех людях и о том времени молодое поколение мало что знает. О Бухе Сибековой, например. Красивейшая женщина была. Её и мою маму всегда сравнивали, самые красивые артистки были в театре. Буха статная, высокая, а мама – кабардинская Джина Лоллобриджида: изящная, тоненькая. Народ ведь не знает, что было до них, до нашего времени. Люди сейчас думают, что театр – это когда задирают юбку и народ смеётся. А были времена, когда это считалось просто неприличным даже в повседневности, не то что на театральной сцене.
Папа очень любил Феню Машукову, и я её обожала. Но роль Хафоты, по которой её чаще вспоминают, не была лучшей. Помню, отец смотрел тот спектакль по телевизору. Была сцена, где она задирает юбку и публика смеётся. Отец подозвал меня и говорит: «Посмотри! Кто бы знал, что мы до этого дойдём… Видишь, над чем теперь смеются, какие спектакли собирают зал? Им уже не нужна литература».
В двухтысячном году я хотела реализовать проект под названием «Век минувший – веку грядущему». Это был бы цикл театральных постановок о личностях, создававших культуру республики. Хотела осветить историю ансамбля «Кабардинка», где провела полжизни, филармонии, всех наших театров. Нужно было поднять большие архивные материалы, задействовать нынешних литературоведов, искусствоведов, актёров. Была бы хорошая большая работа. Мне казалось, это было бы познавательно для молодёжи. И представителям моего поколения было бы интересно вспомнить прошлое. Но проект не поддержали. Большей частью потому, что он был неприбыльным.
– Вы сказали, что ваша мама готовилась к ролям дома, и ваш отец был её первым зрителем. А сам Аскерби Тахирович читал вам вслух свои произведения? Вы были первыми его слушателями и читателями?
– Произведения свои он нам не читал, но мы были свидетелями процесса их создания. А мама была главным, можно сказать, литературным консультантом отца. Она очень хорошо знала кабардинский язык – не только литературный, но и разговорный, народный, бытовой. Знала все устойчивые выражения, архаизмы, пословицы, поговорки. Поэтому отец частенько советовался с ней: «Майя, подскажи, а как правильнее будет вот здесь?». (Данитка Шортанова получила второе имя Майя благодаря своему яркому сценическому образу. В 1937 году она сыграла роль девочки Майи в спектакле по пьесе Александра Корнейчука «Платон Кречет» – прим. авт.)
Мама – честь ей и хвала! – научилась печатать на машинке и многие годы переносила произведения отца на бумагу под диктовку или перепечатывала рукописи. А почерк у папы был мелкий, неразборчивый. Благодаря маме и вышла четвёртая книга «Горцев». После инсульта папа уже плохо мог писать. Тогда мама обматывала деревянную ручку носовым платком, чтобы папе было удобнее держать, и он карябал слова. Папа говорил прекрасно, и когда уставал писать, просто диктовал маме. Четвёртая книга вышла уже после его смерти. Мама добивалась издания, ходила, требовала, настаивала. Очень много сделал Адам Гутов – он обожал папу. После смерти отца они вдвоём с мамой систематизировали все документы. Сто двадцать одна папка хранится сейчас в Госархиве КБР. Мария и Виктор Котляровы издали все четыре книги в двух томах.
Когда папа заболел, мама почти никого к нему не подпускала. Только старший брат приезжал побрить отца и подстричь. Всё остальное мама делала сама. Папа был крупным мужчиной. Я смотрела на маму – маленькую, хрупкую, тоненькую – и удивлялась: она поднимала его, переодевала, усаживала. Когда я предлагала помощь, она отвечала: «Нет, только я». Все четыре с половиной года она спала рядом с ним на раскладушке, ни разу не уйдя в спальню. Разве это не говорит о большой любви?
Думаю, что папа заслужил такую преданность. Он всю жизнь боготворил маму. Даже в мелочах проявлялась его забота. К слову, мама всегда одевалась красиво, даже во времена, когда красивые вещи сложно было купить. На улице Советской (ныне Кешокова) был «Импортторг», где одевались жёны членов правительства и других важных людей. Мы жили в доме партактива, и всех красиво одетых могли видеть буквально из окна. Подойдёт к окну мама – увидит у кого-то из прохожих красивую вещь и делает вид, что плачет. Артистка же! (смеётся). Стоит, изображает драму. Папа узнает, что ей в очередной раз надо, берёт трубку, звонит директору «Импортторга»: «Здравствуйте, как дела? Моей жене нужно пальто, можно?». Для мамы он был готов сделать всё. И мама, как оказалось, была готова ради него на всё.
Испытаний на их веку было много. Родители познакомились в довоенное время. Мой старший брат родился 28 июня 1941 года. Война началась, и папа в октябре ушёл на фронт (А.Т. Шортанов служил на Кавказском, Южном, Украинском фронтах. Был командиром роты, начальником связи полка, стрелковой и танковой дивизии. Награждён орденами Боевого Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, двумя орденами Красной Звезды и боевыми медалями – прим. авт.). Мама всю войну ждала его. Когда немцы подходили к Нальчику, мама завернула брата в простыню, завязала её через плечо, и они пошли в Лескен пешком. Из Лескена перебрались в Арик – родное село матери. После войны отца направили комендантом города в Чехословакию. Мать поехала туда с ним. У них была такая преданность друг другу, что про это кино снимать можно. Мои сыновья тоже создали хорошие семьи, мне отрадно наблюдать, что у них всё хорошо. Но у меня в личной жизни сложилось иначе: мне самой не повезло встретить такую любовь, какая была у мамы. Не ощутила я такого внимания и преданности, да и сама, возможно, не была такой правильной.
– В чём всё же повторили своих родителей? Какие качества переняли от них, а какие – нет?
– От отца я унаследовала любовь к чтению. От мамы – чистоплотность и порядок. Не похожа же я на них тем, что всегда недооценивала себя, боялась выделяться, старалась быть незаметной. Меня долго называли «царевной Несмеяной». Я стеснялась поднять глаза, высказать своё мнение. Мне мешал страх осуждения и в творчестве, и в жизни. Из-за этой неуверенности в себе люди нередко считали, что со мной можно поступать как угодно – промолчит, проглотит. А молчала я большей частью потому, что боялась обидеть человека, сказать неприятное слово. Оказалось, быть деликатной и скромной – это плохо.
Родители меня не хвалили, комплименты от них в мой адрес были очень редки. Единственный раз папа похвалил меня, когда я переживала семейные трудности. Он подошёл ко мне, повернул лицом к большому зеркалу и сказал: «Посмотри на себя! Какая ты красивая, умная, порядочная! Когда ты себе цену будешь знать?». Сейчас я понимаю, насколько важно хвалить девочек, вырастить их уверенными в себе. Поэтому своим четырём внучкам я каждый день говорю, какие они красивые и замечательные. А они у меня действительно красивые и замечательные.
Беседовала Марьяна Кочесокова
Фото 3: Аскерби и Данитка Шортановы, начало 60-х.
Фото 4: Алла Шортанова со старшим сыном Муслимом, 1975 год.
«На мне шуба с историей. В Нальчике 80-х такую было не купить – её привезла из Америки одна мамина знакомая. Искусственный мех, но выглядел как натуральный лисий, и стоил 350 рублей – большие деньги. Я в те дни была в ожидании первенца, и папа сказал: «Будет внук – куплю!». У моих братьев были одни девочки, и папино желание было понятно всем. 15 декабря у меня родился сын, а 16-го – папин день рождения. Первый внук стал подарком отцу, и мне купили обещанную шубу».