Заурбек Бгажноков – народный художник КБР, академик Европейской академии искусств, иллюстратор, оформивший более 600 книг. Награждён серебряной медалью Европейской академии искусств, серебряной и золотой медалями Союза художников России. Работал художественным редактором издательства «Эльбрус» (1970–1979), главным художником Художественного фонда КБР (1979–1982), преподавал каллиграфию в колледже дизайна КБГУ и рисунок в детской школе искусств им. М. Кипова в Нижнем Куркужине.
– Заурбек Хачимович, в вашей мастерской среди картин – фотографии родителей. Что вспоминается, когда перебираете их?
– Я часто обращаюсь к китайской философии и цитирую Конфуция: «В Поднебесной существуют две великие заповеди. Одну даёт судьба, другую – долг. Судьбою дана сыну любовь к родителям, от неё не освободить сердца. А долг велит слуге служить государю». Если «служение государю» заменить на «служение профессии», в этом изречении вся поддерживаемая мною установка. Пример служения долгу, своей профессии дал нам – мне и моему брату Барасби – наш отец. Он был предан работе: уходил затемно, возвращался, когда мы уже спали. Брат перенял этот ритм – тоже работал по ночам. Когда я ему говорил, что это крадёт его здоровье, он только и отвечал: «Вот допишу это, потом отдохну!». Так и не отдохнул – всю жизнь читал, исследовал, писал. (Заурбек Бгажноков – сын Героя Социалистического Труда Хачима Бгажнокова (1915–2002) и старший брат учёного-кавказоведа, доктора исторических наук Барасби Бгажнокова (1947–2020). Хачим Бгажноков в Великую Отечественную войну был комиссаром Баксанского партизанского отряда, награждён орденом Красной Звезды – прим. автора).
Мама Аминат (в девичестве Дикинова) была красавицей. Она всю себя отдала детям, вырастила нас: меня, брата и четырёх сестёр. Были ещё три старших брата, но они, к сожалению, умерли в войну от болезней. Мать была более лиричной, чем отец. Именно она привила нам любовь к нартскому эпосу и кабардинским песням. У нас дома лежала книга «Нарты», и читать её перед сном было ритуалом. Я бы без этого просто не заснул. Впоследствии узнал, что мои друзья – без скромности скажу, лучшие представители нашего поколения – тоже выросли на этих сказаниях. В нашем детстве не было ни телевидения, ни интернета – были книги. И мой путь художника начался с того, что я срисовывал знаменитые иллюстрации Файнберга к нартскому эпосу. Мама носила мои рисунки по соседям и хвасталась, как её сын хорошо рисует.
У наших народов нет традиции облагораживать интерьер картинами. Ардженами и кинжалами – да, но не живописью. А наш дом был увешан картинами. Отец часто ездил на ВДНХ и привозил оттуда интересные вещи. В каждой комнате висели репродукции картин: «Майская ночь» Крамского, «Рожь» Шишкина, несколько натюрмортов. Их я тоже срисовывал.
Кроме книг и картин, была музыка. У нас был патефон – по тем временам роскошь. Элла Фицджеральд (мы называли её Эллочкой) и Дюк Эллингтон были нашими с братом любимцами. Вот в такой созданной родителями обстановке мы и росли. Только во взрослой жизни, слушая рассказы сверстников, я понял, что такое детство было не у всех. У меня с самых малых лет были все условия, чтобы только учиться. А многие мои друзья учились, испытывая большие трудности. Мухадин Кишев вспоминал, как его мать продала единственную корову, которая кормила всю семью, чтобы как-то помочь сыну с учёбой. Будучи студентом, он по ночам работал на заводе и посылал матери крохи, которые зарабатывал. И такая судьба была у многих. Да, мы тоже ели андэгурэ (свербигу) и щIэрыкIуэ (топинамбур), но не от голода. Поэтому я благодарен родителям, благодарен судьбе за своё благополучное детство. Это счастье, большое везение.
– Хочется перечислить должности, которые занимал ваш отец: секретарь Баксанского райкома партии, председатель Баксанского райисполкома, директор Баксанской МТС, председатель колхоза имени Шогенцукова Баксанского района Кабардино-Балкарской АССР, директор госплемптицезавода «Кубинский». Как человек таких должностей относился к выбору сына быть художником?
– Я благодарен родителям и за то, что счастлив в профессии. Они ничего не понимали в искусстве, но не воспротивились тому, что я пожелал стать художником. Как и тому, что мой брат Барасби сначала защитил кандидатскую по психологии, затем стал доктором исторических наук. Много ли наши родители понимали тогда, что это за наука – психология?
Мне кажется, мать не до конца осознавала, по какому пути мы пошли. Она приезжала к нам, братьям, чьи квартиры были заставлены только книгами, и не понимала, когда мы закончим учиться и начнём работать. Считала, что мы на стадии становления. Она была убеждена, что, раз мы окончили институты, то со временем обязательно займём посты с достойной оплатой труда. Станем как наш отец – со служебной машиной, с орденами. Помню, она ставила нам в пример людей, которые каждый день привозят что-то в дом: то новую мебель, то тушку барана. Как-то я не выдержал и возразил: «Это не заработанное, а ворованное». Мать не приняла моих слов, только и сказала: «Абыхэм псэукIэ ящIэу аращ, фэ псэукIэ фщIэкъым» («Нет, просто они знают, как жить, а вы – нет»).
Да, мне моя профессия не принесла больших денег, но я получил и продолжаю получать радость творчества. Я каждый день радуюсь тому, что смог что-то сотворить. Моя работа мне не в тягость, я не хочу от неё отдыхать. Мне не нужен отпуск, мне не нужен санаторий, мой лучший вид отдыха – зайти в мастерскую и сделать ещё несколько штрихов.
– Говорят, художник – профессия одиноких, даже если вокруг сотни людей. Вы одиноки?
– Мой первый подарок судьбы – благополучное детство, о котором я уже сказал. А второй я получил ещё в молодости: жизнь одарила меня дружбой с людьми, рядом с которыми я не ощущаю творческого одиночества. Полагаю, что речь идёт именно о нём – о творческом одиночестве, когда говорят о художниках. Для меня огромная удача – встретить Джабраила Хаупа, Хабаса Бештокова, трёх Русланов – Цримова, Ацканова, Семёнова… По молодости я ещё не понимал, с кем именно дружу: какого масштаба композитор Хаупа или поэт Бештоков. Но Мухамед Кипов, которого я считал самым близким другом, понимал. Он часто говорил: «Всё равно я буду знаменит, раз у меня такие друзья!». Тогда эти слова звучали для меня абракадаброй, но годы спустя я осознал: мои друзья настолько велики, что сама дружба с ними возвышает и меня.
У Мухамеда был математический склад ума – он даже поступал на матфак. Удивительным образом он умел всё просчитывать: даже поэзию он мог разобрать, словно математическую формулу. При этом он обладал саркастическим умом, и ему прощалась любая критика – точно так же, как Джабраилу прощали его колкие эпиграммы. По природе своей они оба джэгуакIуэ.
Это всё к вопросу об одиночестве. Оставаться одному и быть одиноким – не одно и то же. Уединение необходимо для творчества, и оно не в тягость. А вот быть одиноким – не находить людей, смотрящих на мир так же, как ты, не разделяющих с тобой твои интересы, предпочтения, – тяжело.
– С Мухамедом Киповым вы познакомились в Московском полиграфическом институте, где вместе учились. А с Джабраилом Хаупа как сдружились?
– Мы познакомились у Заура Налоева, который опекал Мухамеда Кипова как сына. Налоев прямо наставлял нас: «Вы должны стать друзьями». Он видел в нас общие черты и сходство в мышлении. Мы собирались вместе и читали книги – «Двенадцать стульев», «Трое в лодке, не считая собаки»… Один читал, остальные слушали. Сегодня трудно представить, чтобы молодые люди так проводили время.
Сейчас мне очень не хватает Мухамеда и, конечно, брата Барасби. Без преувеличения, они были людьми эпохи Возрождения – светлые умы, разбиравшиеся во многом. Мухамед старше меня, Барасби младше, но по духу и интересам мы были ровесниками.
Бывало, зайдёт Мухамед, посмотрит на мои работы и скажет: «Это всё не годится!». Я принимал это близко к сердцу и расстраивался. Но однажды с ним сделали интервью, и он назвал имена лучших, по его мнению, художников современности. Среди них был я, и это меня воодушевило! Подумал: «Он хоть и ругает меня, но верит, что из меня выйдет достойный художник!». А про Барасби Кипов говорил: «Он талантливее нас!». Брат вольнослушателем ходил в тот же институт, который я оканчивал, – это было в Москве, когда он писал докторскую по истории. Его творческое наследие вполне могло бы составить большую выставку.
– На выставке в Музее ИЗО* как раз можно было увидеть и работы вашего брата, ваших сыновей, ваших внучек и даже расписанные вашим внуком камни. Ощущение, что все Бгажноковы – художники.
– Старший сын Идар творчески более закрытый. Возможно, это связано с его профессией – он судья. А вот Альбек – член Союза художников РФ. Они не оканчивали никаких художественных институтов, но их работы высокого уровня. Сейчас я надеюсь на внучек-близнецов – Каролину и Сабрину.
Художественная школа во многом ломает творческое мышление. Там подход к обучению сводится к срисовыванию и следованию шаблону. А я в институте прошёл школу Фаворского. Это совсем другая система – нас учили не копировать миры, а создавать свои собственные. Этим иллюстратор часто и отличается от просто художника: прочитать, представить, перенести на бумагу – перевести вербальное в визуальное. Наш педагог говорил: «Мне важно научить вас понимать, что плохо, а что хорошо. Если вы это усвоите, то когда возникнет необходимость что-то написать, плохого вы не сделаете».
– Всю жизнь вы имеете дело с книгами. Каков спрос на иллюстратора сегодня?
– Меня огорчает, что массовый интерес к книгам угасает. Книга с хорошими иллюстрациями сегодня – удел мировой элиты. Есть практика, когда лучшие издательства к юбилею великих авторов – скажем, Петрарки или Данте – предлагают избранным, очень состоятельным читателям эксклюзивное издание. Средства собирают заранее, тираж ограничен. Для узкого круга создают потрясающие по оформлению книги в кожаных переплётах, с уникальными шрифтами. В более скромном виде этот опыт перенимают и наши авторы – Замудин Гучев, например, выпустил так не одну книгу.
Сотрудничать с государственными издательствами в качестве иллюстратора сейчас смысла нет: оценят работу в 180 рублей – даже кофе не купишь. Заказов у меня никто не делает, но я продолжаю своё дело. Возможно, это не нужно отдельным людям, но нужно народу – народу нужна своя визуализированная история. А история нашего народа очень интересна. Просто ею не интересуются.
Сейчас мало кто знает, какой исторической личностью был ХьэтӀохъущокъуэ Мыхьэмэт Ӏэшэ, а тем более как он выглядел (портрет Магомет-Али Атажукина был представлен на выставке Бгажнокова в Музее ИЗО – прим. автора). Мы не зафиксировали, не визуализировали многое в своей истории, и теперь это существует уже не как факт, а как мифология. Мы не перевели на другие языки свой кабардинский эпос. Балкарцы перевели на английский, осетины – на несколько языков и вовсе решили закрепить за собой авторство нартского эпоса.
Мы с Борисом Тажевым уже несколько лет проводим конкурс «Сокровище нартов». Переводы эпоса в рамках этого проекта делали турки, абхазы, даже индийские студенты. В целом перевели на 14 языков. Но это фрагменты, к тому же неизданные.
– Ваша выставка в Музее ИЗО называлась «Древо жизни». Вспоминается статья вашего брата об одноимённом памятнике в Нальчике. Барасби Хачимович отмечал, что он портит городское пространство. Что скажете сами?
– Названия действительно совпадают, но никакой отсылки к этому памятнику в моих работах не было, и ассоциаций я не подразумевал. Просто Хамид Савкуев предложил назвать мою выставку «Древо жизни», и я решил: почему бы нет?
Что касается самого памятника, меня волнует не столько эстетика – портит он пространство или нет, сколько его содержание. В мировой практике для событий такого масштаба, требующих скорби и памяти, создают мемориалы. А что создали мы? Что по этому памятнику можно узнать о той войне? Ровно ничего.
Возьмём пример балкарцев: они сделали себе настоящий мемориал, мы же – нет. Проблема в том, что существуют политически неудобные темы. Когда они поднимаются, многим проще заниматься профанацией. Это как создать школьный «уголок боевой славы» вместо настоящего музея.
Создание мемориала требует огромной работы. Это обнажение истории, называние конкретных имён – и жертв, и карателей. Это требует честности, открытости, готовности вскрывать раны. Такую смелость никто на себя брать не хочет – гораздо легче свести всё к ритуальной декорации. А результат – опять же превращение истории в мифологию, в фантастику, в вымышленный мир. Уже сейчас многие адыги даже не знают, что это за дата – 21 мая. Выходной день – значит, праздник.
Или другой вопрос. Мы считаем Шемякина нашим, но как нашим? Мы предлагали открыть в Нальчике музей Шемякина. Просили здание – не историческое, не архитектурно изысканное, таких в городе и нет. Хотели хотя бы бывшее здание, условно, какого-то детского сада. Всё закончилось тем, что предложили один кабинет в институте искусств. Один кабинет под музей Шемякина, понимаете? Все сразу ссылаются на отсутствие финансирования, но тут вопрос глубже: это отсутствие интереса к искусству, отсутствие заинтересованности в сохранении своей истории и культуры. В целом это отсутствие вкуса у общества.
– Что с этим делать? Как воспитать вкус?
– Начать со школы. Преподавать изобразительное искусство так, как это делают в Японии, Китае или Индии. Мы предложили индийским студентам КБГУ проиллюстрировать нартский эпос, они работали с нашими студентами. Ни те, ни другие не имели специального художественного образования, но поразительно: пока наши растерянно размышляли, индийцы уже выдали свои варианты. Причём работы были с красивейшими подписями. Свой секрет они объяснили просто – курсом каллиграфии, который входит в их школьную программу. У нас не то что курсы каллиграфии, даже уроки рисования воспринимаются как нечто факультативное, второстепенное.
А музеи? Посещение музеев детьми должно быть еженедельной обязательной практикой, а не разовым внеклассным мероприятием, которое проводится по усмотрению классного руководителя. Вкус должен воспитываться с ранних лет. Возьмём мой собственный пример. Я родился в семье, далёкой от искусства. Откуда же у меня мог развиться вкус? Благодаря педагогам. В институте у нас был замечательный педагог Андрей Дмитриевич Гончаров. Он мог поставить перед нами несколько картин, вызвать к доске и спросить: «Какие из них вам нравятся, а какие нет? Объясните почему». Мы выбирали, спорили, искали слова. Мы учились понимать искусство, а не просто смотреть на него.
– А многие говорят, что искусство не надо объяснять. Нравится – значит нравится.
– Как это не надо? Если ты не можешь объяснить себе, почему тебе что-то нравится или не нравится, – это говорит о низком уровне восприятия мира. Мало знаний, мало опыта, мало прожитых эмоций. Нужно учиться видеть, слушать, ощущать. Было время, когда я не мог слушать классическую музыку. Джабраил ставил Моцарта, а я не выдерживал и трёх минут: у меня начинала болеть голова, и я умолял его выключить. Джабраил негодовал: «Это же великий Моцарт!». Так же было и с другими композиторами. Но со временем во мне развился вкус. У Гёте есть гениальные слова: «Когда Господь создавал мир, он слушал музыку Баха». Сейчас я не представляю любое творчество без гениальной музыки. Но, повторюсь, я с таким восприятием не родился. Человеку нужно объяснять искусство – чтобы он вырос, чтобы дорос до того уровня, когда способен слушать классику.
Беседовала Марьяна Кочесокова
*Две масштабные персональные выставки Заурбека Бгажнокова стали главным культурным событием минувшего лета в Нальчике. В Музее изобразительных искусств и Национальном музее было представлено 160 произведений художника. Наряду с хорошо знакомыми публике иллюстрациями зрители увидели и редко экспонируемые вещи, в частности, серию портретов. Сам мастер признался, что не ожидал такого объёма: «Я уже и забыл, что у меня есть такая серия – она лежала метровыми стопками в старой мастерской. Эти выставки стали для меня большой ревизией творчества, и я доволен. Я смог заново оценить свои возможности».